Расследования
Репортажи
Аналитика
  • USD76.02
  • EUR91.75
  • OIL66.3
  • 6299
Книги

Секс на диване, где сидела Тэтчер. Отрывок из книги Киры Ярмыш «Невероятные происшествия в женской камере Nº3»

The Insider

Руководство ярмарки Non/fiction попросило отменить презентацию книги пресс-секретаря Алексея Навального Киры Ярмыш в Гостином дворе. После этого некоторые участники выставки решили ее бойкотировать, другие призывают с подиумов презентаций привлекать внимание к политической цензуре на главной интеллектуальной ярмарке страны.

Роман Ярмыш «Невероятные происшествия в женской камере Nº3» с автобиографической интонацией повествует о том, как выпускница МГИМО, столичная девушка из интеллигентной семьи, оказывается в спецприемнике за участие в оппозиционном митинге. С разрешения издательства The Insider публикует отрывок из книги, в котором главная героиня вспоминает о практике в российском МИДе, где царят сексизм, харассмент и эксплуатация молодых сотрудниц.

Аня подумала про свою практику в МИДе. Контингент там заметно отличался от тюремного, но сексизм процветал едва ли не больше. Сегрегация людей по половому признаку возводилась там в непреложный закон. Мужчины, работавшие дипломатами, считались высшей кастой, а женщины, занимавшие технические должности, — низшей. В департаменте, куда определили Аню, женщина‐дипломат была только одна. Она выглядела старше своих лет, мало разговаривала, носила очки, а зимой — старомодную меховую шапку. Аня ее сторонилась и даже испытывала к ней нечто вроде сочувствия — она производила впечатление нелюдимого и несчастного человека.

Все остальные девушки, окружавшие Аню, работали бухгалтершами, машинистками и секретаршами. Все они были молоды, нарядно одеты, ходили только компаниями и напоминали Ане стайки маленьких разноцветных рыбок. Водились они в основном в одном большом кабинете. Был еще загадочный отдел специальных женщин, которые читали и конспектировали зарубежную прессу, но они работали только до двух часов дня, поэтому считались отщепенками даже по меркам технического персонала. МИД просыпался после четырех вечера, когда начинал брезжить конец рабочего дня и все становились расслабленнее и игривее.

Большую часть времени девушки‐рыбки просиживали в своем большом кабинете за шкафом, где обсуждали разные жизненные неурядицы и пили чай с конфетами. Иногда они делали что‐то по работе, но это считалось почти дурным тоном — хорошим было ускользнуть из сетей любых трудовых обязанностей. Некоторые из них курили. Курилка располагалась на лестнице с огромным окном в пол, возле которого зимой было очень холодно. Аня тоже курила и потому ходила на лестницу со всеми. Девушки‐рыбки вообще быстро приняли ее к себе. Сидеть вместе с ними за шкафом и слушать разговоры было самой приятной частью Аниного рабочего дня. Ее завораживало то, о каких простых житейских вещах они говорили.

Большинство девушек в департаменте были свободны, поэтому все их разговоры вращались вокруг двух целей: выйти замуж за дипломата или уехать в заграничную командировку и там выйти замуж за дипломата. День‐деньской они обсуждали, не появилось ли свободное местечко где‐нибудь в посольстве и как близко от второго секретаря Иванова кто‐нибудь из них оказался в лифте.

Проблема заключалась в том, что средний возраст женихов в их департаменте был около пятидесяти, и это заметно сужало фронт. Была и другая проблема: возраст никак не сказывался на игривости — пожилые дипломаты обожали кокетничать с девушками‐рыбками, а тем приходилось по инерции кокетничать в ответ. Сложно проявлять избирательность, когда флирт лежит в основе трудового поведения.

Сложно проявлять избирательность, когда флирт лежит в основе трудового поведения

Нестарых дипломатов в департаменте было четверо, и девушки‐рыбки интересовались в основном ими. Самой выгодной партией считался куратор Аниной практики — молодой и подающий надежды дипломат, который в свои тридцать три уже был первым секретарем (по меркам МИДа — головокружительная карьера). Вторым в очереди был серьезный мужчина с темными романтическими кудрями, напоминавший Ане постаревшего Ленского. Третьим — добродушный пухлый дядечка, Аня знала про него только то, что он несколько лет провел в Зимбабве, где заболел малярией. Четвертый был самый молодой и таинственный — про него ходили слухи, будто он сделал что‐то настолько непозволительное, что его даже понизили из второго секретаря до третьего (по меркам МИДа — страшная кара). На девушек‐рыбок он смотрел так плотоядно, что они моментально заливались краской и хихикали. Ане в его присутствии было неуютно. Постоянно казалось, будто с ней что‐то не так — волосы торчат или блузка неаккуратно заправлена.

Анина работа заключалась в том, что она сидела в крохотной каморке в полуподвальном помещении и отвечала на телефон. Телефон трезвонил беспрерывно: в основном это были люди, которые не смогли дозвониться в справочную. Аня всегда любезно и иногда подолгу с ними разговаривала — кроме этого и посиделок за шкафом, развлечений у нее не было. В ее каморке стоял допотопный компьютер с интернетом через диал‐ап, на котором любой сайт грузился по нескольку минут, — впрочем, у нее хотя бы был интернет, а больше никто похвастаться этим не мог. Учитывая, что Аня работала в департаменте информации и печати, такая корпоративная политика вызывала вопросы.

Помимо ответов на звонки, Аня помогала дипломатам с аккредитацией иностранных журналистов. Дело это было совсем непыльное: всего‐то заполнить пару бумажек. Почти все дипломаты справлялись с этим сами (поток документов был крохотный), кроме одного. С первого дня Аниного появления в департаменте он прицепился к ней как репей. Звали его Борис Борисович, он был пожилой, вальяжный и преисполненный явно избыточной мудрости, которую очень стремился Ане передать. Принося ей документы на аккредитацию, он не оставлял их на столе, а становился за Аниной спиной, положив руку на спинку ее кресла, и пристально следил, как она их заполняет. Иногда он склонялся над Аней (всегда чересчур низко) и указывал своим коротким пальцем на ошибку. Он без конца звонил на телефон, стоявший в ее кабинете, и вызывал Аню к себе. Однажды, строго оглядев Аню с ног до головы, он назидательно сказал, что ей как будущему дипломату ходить в джинсах не полагается. В другой раз подарил ей пригласительный на праздник в посольстве Индии (Аня потом долго ломала голову, не намекал ли он на совместный поход). В третий раз он неожиданно ударился в воспоминания и, ностальгически глядя в окно, сообщил, что на кожаном диване, на котором сидит Аня (и куда он сам ее определил, несмотря на стоящий перед его столом стул), однажды сиживала Маргарет Тэтчер.

[…]

Последняя пятница 2011 года была последним Аниным рабочим днем в министерстве. Вечером по случаю Нового года планировалась вечеринка, но праздничное настроение было испорчено: оказалось, что где‐то под Мурманском уже второй день полыхает подводная лодка с ядерными боеголовками, что очень беспокоит соседнюю Норвегию. Департамент информации и печати выполнял свою обычную функцию — то есть не допускал распространения никакой информации, чтобы в стране под Новый год не узнали об угрозе второго Чернобыля. Весь день дипломаты сновали по коридорам, имея сосредоточенный и обеспокоенный вид.

Пить от нервов начали в середине дня, и к вечеру проблема горящей подводной лодки существенно поблекла. Поначалу Аня сидела за шкафом вместе с девушками‐рыбками. По мере опьянения девушки курили все больше и, как следствие, все дольше торчали на лестнице — там они вскоре столкнулись с изрядно порозовевшими мужчинами, заседавшими у Бориса Борисовича. Тут же было решено объединиться. Похватав свои кружки с остатками шампанского, девушки стайкой переместились в другой кабинет. Здесь было множество шумных, пьяных людей, пахло мандаринами, а из каждой мусорки, как ракеты, торчали пустые бутылки. Девушек встретили нездоровым восторгом.

Время шло, разговоры становились все возбужденнее, а смех громче. Ходить на лестницу надоело, и кто‐то предложил открыть окно, чтобы курить в кабинете. Разбили кружку. Какой‐то незнакомый Ане мужчина напился, его вывели. В кабинете было очень светло — электрический свет отражался в полированных столах и стеклянных бутылках, а потом стало очень холодно. Несмотря на то что все курили в кабинете, Аня несколько раз украдкой бегала на лестницу. Там, напротив, уже потушили свет, и теперь она озарялась только уличными фонарями, видневшимися из окна. Аня курила в абсолютной тишине, слушая приглушенные взрывы хохота из кабинета, и купалась в волнах алкогольного счастья. Садовое кольцо, переливавшееся светом фар, люди в кабинете, веселые и разгоряченные, жемчужный силуэт окна на полу лестницы — все вокруг казалось ей красивым и праздничным. Аня давно потеряла счет выпитому шампанскому.

Она не заметила момент, когда осталась единственной девушкой в кабинете, потом — когда он почти опустел. Последние пару часов были погружены для Ани в туман. Но он вдруг словно поредел: она обнаружила, что их в комнате сидит четверо — она, Андрей Павлович, дипломат Ленский и ее куратор, теперь похожий на окончательно опустившегося ренессансного ангелка. Мужчины вели между собой вялый пьяный разговор. Андрей Павлович сидел так близко к Ане на тэтчеровском диване, что почти касался ее.

Она потянулась за своей кружкой — она была пуста. Андрей Павлович ловким жестом подхватил стоявшую возле дивана бутылку и налил остаток содержимого Ане. “Последнее”, — объявил он, покачав бутылкой. Ленский и куратор тут же, как по команде, принялись собираться. Аня знала, что ей тоже надо собираться, но в голове у нее шумело, двигаться было лень, да и вообще не хотелось, чтобы вечер заканчивался. На самой кромке сознания Аня вдруг засекла тайную дерзкую мысль — остаться вдвоем с Андреем Павловичем было бы так приятно. От шампанского Аня наконец‐то почувствовала себя привлекательной, и эту привлекательность ей хотелось расточать. Но конечно, не на всех. Ни Ленский, ни куратор оценить ее не могли, а вот Андрей Павлович точно мог — не зря же он так одаривал ее вниманием раньше, не зря же он смотрит на нее так пристально теперь.

Аня проследила, как Андрей Павлович встал вслед за дипломатами и запер дверь на ключ. Когда он повернул его в замке, Анино сердце подпрыгнуло — на секунду ей стало страшно до паники и бесшабашно весело, как перед резким спуском с американских горок. Андрей Павлович неторопливо подошел к шкафу, открыл его и извлек оттуда еще одну бутылку — кажется, вина. Показал ее Ане с вопросительным выражением, она кивнула. Он разлил вино по кружкам и медленно опустился на диван. Аня чувствовала запах его одеколона. Повернувшись к ней вполоборота, Андрей Павлович положил руку на спинку дивана. От его медлительности и холодного взгляда исходила такая отчетливая угроза, что Аня съежилась, разом растеряв весь свой запал.

— Значит, сегодня у тебя последний день практики? — спросил Андрей Павлович. Аня кивнула. — Придешь к нам работать?

— Надеюсь.

— Это правильно. Нам такие, как ты, нужны.

— Какие?

— Смелые, — сказал Андрей Павлович и усмехнулся. Приподняв свою кружку, он чокнулся с Аниной и выпил.

Аня приосанилась и тоже сделала глоток. Уверенность начала возвращаться к ней. Ничего особенного не происходило. Пожалуй, они сидели слишком близко, но эта близость просто поддразнивала, только и всего. Ане показалось, что Андрей Павлович смотрит на нее одобрительно. Она расправила плечи. Ей было приятно снова чувствовать себя в центре внимания.

В следующий миг Андрей Павлович навалился на нее, скорее кусая, чем целуя, и опрокинул на диван. В первую секунду Аня оцепенела от неожиданности и безвольно соскользнула по спинке вниз. Потом сделала движение, как будто хотела вырваться — оно было скорее инстинктивным, чем осознанным, но Андрей Павлович надавил на нее своим весом, продолжая целовать и выдергивая из‐под юбки заправленную блузку. Просунув под нее руку, он грубо впился в Анину кожу, и Аня даже слабо ойкнула от боли. В голове мельтешило множество мыслей. Такого не бывает, это не могло случиться — однако же вот случилось: она лежит на диване, на котором сидела Маргарет Тэтчер, в МИДе, когда где‐то у берегов Мурманска горит подводная лодка, и рука Андрея Павловича уже спустилась куда‐то критически низко.

Аня снова почувствовала панику и бесшабашное веселье. В конце концов, она ничего не теряет, ничего никому не должна. Наивно было сомневаться, что этим закончится — она ведь с первого момента чувствовала, как что‐то происходит. И то, как он звал ее с собой... Да разве она сама не хотела этого? Разве она сама не спланировала это?

Андрей Павлович на секунду оторвался от нее, торопливо расстегивая пуговицы на своей рубашке. Взгляд у него был таким цепким, словно он им продолжал удерживать Аню. Но она никуда не собиралась уходить. Наблюдая за ним, она подумала, что он так рассматривает ее, как будто пытается определить ценность на глаз. Ей стало неприятно. Она потянулась вперед и поцеловала его, только чтобы он перестал на нее смотреть. Андрей Павлович перестал. Он снова навалился на Аню, грубо стаскивая с нее одежду. От веса его тела Ане было тяжело, начала затекать нога. Диван был коротким и, как оказалось, не слишком удобным. Аня отстраненно подумала, как они выглядят со стороны, и следом — о том, что в МИДе в кабинетах наверняка установлены камеры.

Ей вдруг совсем расхотелось заниматься сексом с Андреем Павловичем. Его грубость и суетливость, липкий кожаный диван, то, что их могли увидеть, не слишком способствовали ее энтузиазму.

Аня почувствовала себя странно дистанцированной от тела. Оно лежало здесь на диване, с ним что‐то происходило, но голова была занята другим: Аня представляла, как встает и уходит. Эта мысль вызывала такое облегчение, что Аня не сомневалась: это очень правильная мысль. Так и нужно сделать. Но она не могла. Это было бы так позорно: струсить на полпути. Что скажет Андрей Павлович, если она уйдет? А главное — она знала, что пожалеет в ту же самую секунду, как за ней закроется дверь.

Не об упущенном сексе — об упущенной смешной истории, о неслучившемся опыте, о возможности узнать что‐то новое о себе.

Аня никуда не ушла.

Поздно ночью Андрей Павлович привез ее в общежитие. Сонный вахтер не хотел впускать Аню — вход закрывался с полуночи до пяти, но Андрей Павлович раздраженно ткнул вахтеру под нос свою мидовскую корочку и заявил, что Аня допоздна помогала ему с работой. Аня была ему благодарна, но, зайдя в общежитие, также очень рада от него избавиться. Произошедшее оставило у нее неловкое впечатление.

Ей повезло избежать дальнейшей неловкости, никогда больше не встретив Андрея Павловича; сама же история в самом деле довольно быстро перешла для Ани в разряд анекдотических. Переспать с практиканткой — какая пошлость, говорила она, смеясь, Соне и Саше. Относиться к этому с иронией было несложно: в конце концов, она и правда ничего не потеряла. Однако воспоминание о том, как оценивающе на нее смотрел Андрей Павлович, словно на готовый к употреблению предмет, до сих пор заставляло Аню передергивать плечами. Чем больше проходило времени, тем более отчетливо она понимала, что ее ценность для него определялась только доступностью. Хотя Аня не чувствовала себя жертвой, приятного в этом понимании было маловато.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari